КАЛЕНДАРЬ СОБЫТИЙ

КАЛЕНДАРЬ СОБЫТИЙ

24 октября родился Лев Гинзбург.

Его вольный перевод песни вагантов «Hospita in Gallia» из сборника Carmina Burana, первоначально опубликованный под названием «Прощание со Швабией», стал популярной песней «Во французской стороне…» (музыка Давида Тухманова)

Лев Владимирович Гинзбург (24 октября 1921, Москва, — 17 сентября 1980, Москва) — русский советский переводчик, публицист, общественный деятель.

Окончил филологический факультет МГУ (1950). Первую книгу переводов (с армянского) выпустил в 1952 году. В дальнейшем занимался в основном переводами с немецкого. Автор классических переводов немецких народных песен и баллад, поэзии вагантов, поэтов XVII века.

"Биография Льва Гинзбурга достаточно типична для советского интеллигента-гуманитария его поколения. Он родился в Москве в семье юриста, учился в школе № 240 на Рождественском бульваре, с детства писал стихи и изучал немецкий язык, занимался в литературной студии Дома пионеров под руководством Михаила Светлова. Осенью 1939 года Гинзбург стал студентом Института истории, философии и литературы, но учиться там ему фактически не пришлось. 27 сентября он был призван в армию и отправлен на Дальневосточный фронт, где прослужил шесть с половиной лет до окончания второй мировой войны. Потом были годы учебы в Московском университете на филфаке, первые опубликованные переводы, вступление в литературу.

Такова внешняя канва начала этой творческой биографии. Гораздо более существенна внутренняя, духовная сторона дела. Читатель книги, к которой я пишу сейчас короткое предисловие, многое узнает об авторе — как о человеке и художнике — прямо из его уст. Гинзбург тяготел к исповеди, особенно в последние годы жизни. И к документу как основе неприкрашенного свидетельства о времени и себе.

Пепел погибших в нацистских лагерях смерти стучал в его сердце, когда он писал свои немецкие заметки «Цена пепла». Кровавая история фашистской зондеркоманды СС 10-а послужила основой для книги «Бездна». «Это наша боль, — писал он, — наше дело, долг, возложенный на наше поколение: до конца рассчитываться за всех убитых, замученных, загубленных, рассчитываться за всех вместе и за каждого в отдельности — от прославленных мучеников, чьи имена высечены на граните и начертаны золотом на мраморе, до безвестного, еще не успевшего получить имени ребенка, оторванного от материнской груди и брошенного в могильный ров..."

(Евгений Сидоров, из книги "Избранное")

О великие герои,

О бесстрашные бойцы,

Люди Спарты, люди Трои,

Громких подвигов творцы!

Вашей силе и отваге

Неспроста дивится свет.

Но в какой, скажите, саге

Подвиг женщины воспет?

Стихи немецких поэтов в переводе Льва Гинзбурга

ПРОЩАНИЕ СО ШВАБИЕЙ

Во французской стороне,

на чужой планете,

предстоит учиться мне

в университете.

До чего тоскую я -

не сказать словами...

Плачьте ж, милые друзья,

горькими слезами!

На прощание пожмем

мы друг другу руки,

и покинет отчий дом

мученик науки.

Вот стою, держу весло -

через миг отчалю.

Сердце бедное свело

скорбью и печалью.

Тихо плещется вода,

голубая лента...

Вспоминайте иногда

вашего студента.

Много зим и много лет

прожили мы вместе,

сохранив святой обет

верности и чести.

Слезы брызнули из глаз...

Как слезам не литься?

Стану я за всех за вас

Господу молиться,

чтобы милостивый Бог

силой высшей власти

вас лелеял и берег

от любой напасти,

как своих детей отец

нежит да голубит,

как пастух своих овец

стережет и любит.

Ну, так будьте же всегда

живы и здоровы!

Верю, день придет, когда

свидимся мы снова.

Всех вас вместе соберу,

если на чужбине

я случайно не помру

от своей латыни;

если не сведут с ума

римляне и греки,

сочинившие тома

для библиотеки,

если те профессора,

что студентов учат,

горемыку школяра

насмерть не замучат,

если насмерть не упьюсь

на хмельной пирушке,

обязательно вернусь

к вам, друзья, подружки!

Вот и все! Прости, прощай,

разлюбезный Швабский край!

Захотел твой житель

увидать науки свет!..

Здравствуй, университет,

мудрости обитель!

Здравствуй, разума чертог!

Пусть вступлю на твой порог

с видом удрученным,

но пройдет ученья срок -

стану сам ученым.

Мыслью сделаюсь крылат

в гордых этих стенах,

чтоб отрыть заветный клад

знаний драгоценных!

РАЗДОР МЕЖДУ ЧТЕНИЕМ КНИГ

И ЛЮБОВЬЮ

Преуспев в учении,

я, посредством книг,

в беспрестанном чтении

мудрости достиг.

Но, сие учение

в муках одолев,

я познал влечение

к ласкам жарких дев.

И, забросив чтение,

тешу плоть свою:

нынче предпочтение

девам отдаю.

Да... И тем не менее

(хоть в любви везет)

тайны червь сомнения

сердце мне грызет.

Что мне, - по течению

безрассудно плыть

иль, вернувшись к чтению,

гением прослыть?

Ну а развлечения

бросив целиком,

можно стать из гения

круглым дураком!

"Только через чтение

к счастью путь лежит!" -

в крайнем огорчении

разум мой брюзжит.

"Быть рабом учения

глупо чересчур", -

не без огорчения

шепчет мне Амур.

"Слышишь! Прочь смущения!

Розы жизни рви!

Радость ощущения -

в воле и в любви..."

В дивном озарении

начертал Господь,

чтоб сошлись в борении

разум, дух и плоть.

СТАРЕЮЩИЙ ВАГАНТ

Был я молод, был я знатен,

был я девушкам приятен,

был силен, что твой Ахилл,

а теперь я стар и хил.

Был богатым, стал я нищим,

стал весь мир моим жилищем,

горбясь, по миру брожу,

весь от холода дрожу.

Хворь в дугу меня согнула,

смерть мне в очи заглянула.

Плащ изодран. Голод лют.

Ни черта не подают.

Люди волки, люди звери...

Я, возросший на Гомере,

я, былой избранник муз,

волочу проклятья груз.

Зренье чахнет, дух мой слабнет,

тело немощное зябнет,

еле теплится душа,

а в кармане — ни шиша!

До чего ж мне, братцы, худо!

Скоро я уйду отсюда

и покину здешний мир,

что столь злобен, глуп и сир.

ЗАВЕЩАНИЕ

Я желал бы помереть

не в своей квартире,

а за кружкою вина

где-нибудь в трактире.

Ангелочки надо мной

забренчат на лире:

"Славно этот человек

прожил в грешном мире!

Простодушная овца

из людского стада,

он с достоинством почил

средь хмельного чада.

Но бродяг и выпивох

ждет в раю награда,

ну, а трезвенников пусть

гложат муки ада!

Пусть у дьявола в когтях

корчатся на пытке

те, кто злобно отвергал

крепкие напитки!

Но у Господа зато

есть вино в избытке

для пропивших в кабаках

все свои пожитки!"

Ах, винишко, эх, винцо,

vinum, vini, vino!..

Ты сильно, как богатырь,

как дитя, невинно!

Да прославится Господь,

сотворивший вина,

повелевший пить до дна -

не до половины!

Вольно, весело я шел

по земным просторам,

кабаки предпочитал

храмам и соборам,

и за то в мой смертный час,

с увлажненным взором:

"Со святыми упокой!" -

гряньте дружным хором!

ИСПОВЕДЬ

АРХИПИИТА КЁЛЬНСКОГО

С чувством жгучего стыда

я, чей грех безмерен,

покаяние свое

огласить намерен.

Был я молод, был я глуп,

был я легковерен,

в наслаждениях мирских

часто неумерен.

Человеку нужен дом,

словно камень, прочный,

а меня судьба несла,

что ручей проточный,

влек меня бродяжий дух,

вольный дух порочный,

гнал, как гонит ураган

листик одиночный.

Как без кормчего ладья

в море ошалелом,

я мотался день-деньской

по земным пределам.

Что б сидеть мне взаперти?

Что б заняться делом?

Нет! К трактирщикам бегу

или к виноделам.

Я унылую тоску

ненавидел сроду,

но зато предпочитал

радость и свободу

и Венере был готов

жизнь отдать в угоду,

потому что для меня

девки — слаще меду!

Не хотел я с юных дней

маяться в заботе —

для спасения души,

позабыв о плоти.

Закружившись во хмелю,

как в водовороте,

я вещал, что в небесах

благ не обретете!

О, как злились на меня

жирные прелаты,

те, что постникам сулят

райские палаты.

Только в чем, скажите, в чем

люди виноваты,

если пламенем любви

их сердца объяты?!

Разве можно в кандалы

заковать природу?

Разве можно превратить

юношу в колоду?

Разве кутаются в плащ

в теплую погоду?

Разве может пить школяр

не вино, а воду?!

Ах, когда б я в Кёльне был

не архипиитом,

а Тезеевым сынком —

скромным Ипполитом,

все равно бы я примкнул

к здешним волокитам,

отличаясь от других

волчьим аппетитом.

За картежною игрой

провожу я ночки

и встаю из-за стола,

скажем, без сорочки.

Все продуто до гроша!

Пусто в кошелечке.

Но в душе моей звенят

золотые строчки.

Эти песни мне всего

на земле дороже:

то бросает в жар от них,

то — озноб по коже.

Пусть в харчевне я помру,

но на смертном ложе

над поэтом-школяром

смилуйся, о Боже!

Существуют на земле

всякие поэты:

те залезли, что кроты,

в норы-кабинеты.

Как убийственно скучны

их стихи-обеты,

их молитвы, что огнем

чувства не согреты.

Этим книжникам претят

ярость поединка,

гомон уличной толпы,

гул и гогот рынка;

жизнь для этих мудрецов -

узкая тропинка,

и таится в их стихах

пресная начинка.

Не содержат их стихи

драгоценной соли:

нет в них света и тепла,

радости и боли...

Сидя в кресле, на заду

натирать мозоли?!

О, избавь меня, Господь,

от подобной роли!

Для меня стихи — вино!

Пью единым духом!

Я бездарен, как чурбан,

если в глотке сухо.

Не могу я сочинять

на пустое брюхо.

Но Овидием себе

я кажусь под мухой.

Эх, друзья мои, друзья!

Ведь под этим небом

жив на свете человек

не единым хлебом.

Значит, выпьем, вопреки

лицемерным требам,

в дружбе с песней и вином,

с Бахусом и Фебом...

Надо исповедь сию

завершать, пожалуй.

Милосердие свое

мне, Господь, пожалуй.

Всемогущий, не отринь

просьбы запоздалой!

Снисходительность яви,

добротой побалуй.

Отпусти грехи, отец,

блудному сыночку.

Не спеши его казнить —

дай ему отсрочку.

Но прерви его стихов

длинную цепочку,

ведь иначе он никак

не поставит точку.