РУБРИКА "БЛОКАДА ЛЕНИНГРАДА.БЛОКАДНЫЙ ДНЕВНИК"

РУБРИКА "БЛОКАДА ЛЕНИНГРАДА.БЛОКАДНЫЙ ДНЕВНИК"

"Я УБЕЖДЕНА, ЧТО АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ — ЭТО СУММИРОВАННАЯ ЭНЕРГИЯ ЛЮБВИ. ЛЮДЕЙ, КОТОРЫЕ НАС ЛЮБИЛИ..."
Воспоминания Алисы Бруновны Фрейндлих /К 90-летию со дня рождения/
Семья Фрейндлих жила в коммуналке дома, который числится по переулку Гривцова, д.1/64, а парадным выходит на Мойку, в квартире номер 2. Алиса Бруновна вспоминает:
— Я родилась в доме на Исакиевской площади. Из окон нашей квартиры был хорошо виден собор, а в пяти минутах ходьбы от дома стоял знаменитый Медный всадник и открывался захватывающий душу своей какой-то сверхкрасотой вид на Неву. Очарование моего города с детства вошло в душу и околдовало на всю дальнейшую жизнь...
Жизнь мы вели очень скромную. Жили в двухкомнатной квартире на первом этаже флигеля огромного доходного дома на углу Мойки и переулка Гривцова, который до войны назывался Демидов переулок. В маленькой 15-метровой комнате размещались мы с папой и мамой, в очень большой, 40-метровой комнате, разделенной фанерными перегородками, обитали сестры моего отца со своими мужьями и детьми, а также бабушка Шарлотта Фридриховна, которая была центром всей семьи. Народу там жило так много, что подселить кого-то постороннего было невозможно, поэтому нам удалось сохранить отдельную квартиру. В этом же доме до революции располагался обувной магазинчик моего деда Артура Ивановича с огромными витринами и вывеской «Изящная обувь Фрейндлиха». Замечательный был двор с усадьбой Демидовых, в котором мы гуляли. Что там сейчас, даже не знаю. Однажды ходила, пыталась заглянуть, но ворота были закрыты. Во время первой, самой страшной, блокадной зимы у нас по сигналу воздушной тревоги собирались жильцы верхних квартир со всего подъезда. Но когда во время очень сильного авианалета мы укрылись в бомбоубежище, квартиру разбомбило, и мы переехали в комнату папиного брата и его семьи в коммуналке в том же доме, по адресу набережная Мойки, дом 64/1, квартира 2, где и жили все вместе, свились в одно гнездышко. Окна наши выходили на Исаакиевскую площадь.
В июне 1941-го Алисе Фрейндлих шесть с половиной лет. 1 сентября она пошла в первый класс 239 школы на Исаакиевской площади. А 8 сентября началась блокада Ленинграда.
— В начале войны проблем с едой мы не ощущали. У немцев ведь всегда на полочках что-то припасено. Я помню, как к нам прибегала соседка с чашечкой, просила немножко, пару ложечек, манки для своего ребенка. И бабушка ей насыпала манки. Еще не наступила зима, еще шла осень 41-го. Еще можно было безмятежно отдать кому-то столовую ложку манки. Никто же не предполагал, что блокада будет так долго длиться. А потом наступила зима, и бабушка перешла на режим строгой экономии и дисциплины. Она больше не давала нам хлеб просто так. Только строго по часам. Помню, я сидела, как истукан, и подолгу смотрела на часы, на то, как бежит стрелка к тому заветному моменту, когда бабушка нам что-то даст. А ведь очень многие гибли из-за того, что сразу съедали свои 125 граммов хлеба, которые выдавались на сутки в самую тяжелую зиму.
У бабушки с довоенных времен оставалась горчица. Роскошь! С ней казался вкусным даже студень из столярного клея, который тогда все в Ленинграде варили. Еще у нас оставалась сода, мы бросали ее в кипяток, и получалась шипучка. Топили в основном мебелью, в итоге сожгли всю, кроме того, на чем нужно было спать и сидеть. В буржуйке сгорело полное собрание сочинений Толстого, прижизненное издание. Но тут так: или смерть, или книжки в огонь…
Сначала уехал папа — он эвакуировался с ТЮЗом, где к тому времени работал. Улетел буквально последним самолетом, после чего кольцо блокады окончательно сомкнулось. Мы с мамой почему-то с ним не поехали. Не знаю, в чем была причина. Может быть, потому, что всех взять не могли. Кстати, к нам отец так и не вернулся – в эвакуации у него появилась новая семья. Зимой 1941-го не стало нашей квартиры — в нее попал снаряд. Причем, по слухам, это был наш снаряд — то ли недолет, то ли перелет… Я очень хорошо запомнила, как мы вернулись домой и увидели выбитые стекла и двери, рояль, бедный, весь в штукатурке, все разметано…
Мама работала на военном заводе и высылке не подлежала, а добровольно уезжать из Ленинграда она не хотела. Папина сестра, кстати, тоже могла никуда не уезжать, потому что носила фамилию мужа — Бендерович. Но она не могла бросить пожилую мать и поехала вслед за Шарлоттой Фридриховной, за что поплатилась: после войны ей дали десять лет лагерей «за самовольное оставление места поселения». В школу я пошла в январе 1943 года, когда мне было уже восемь лет. Школа № 239 была тогда общеобразовательной, без всякого физико-математического уклона, которым так знаменита сегодня. И располагалась она в те годы совсем в другом здании — в «Доме со львами», особняке Лобановых-Ростовских на Исаакиевской площади. Мы сидели в классе прямо в пальто, в шапках и варежках. Тетрадей не было, и мы учились писать на обороте старых бланков и на полях газет, которые выходили в блокаду регулярно. Как только звучала сирена, предупреждавшая об артобстреле, нас спускали в огромный подвал под зданием школы. Десять лет назад, к моему предыдущему юбилею, обо мне делали телепрограмму, и тогда я зашла со съемочной группой в это здание: нашла свой класс, заглянула в наш бывший огромный актовый зал и даже, как когда-то в детстве, съехала по мраморным перилам лестницы в парадном вестибюле.
Бабушка - Шарлотта Фёдоровна… Фридриховна она была, но по-русски уже Фёдоровна. Их выслали потом в двадцать четыре часа, и мы с мамой остались вдвоём. Бабушка умерла в эшелоне. Их везли куда-то под Красноярск или Свердловск. Не доехала. Мы даже не знаем, где её могила... Помню, когда мама провожала их на вокзале, там стояли большие котлы. Под ними были костры, и в них варились макароны, и они вываривались до состояния теста. Это тесто тут же замерзало, его рубили на буханки и выдавали вместо хлеба... Ну, естественно, бабушка тут же отрезала кусок и дала маме...
Да, блокадники были очень сосредоточены на себе, и эта созерцательность своего внутреннего состояния и дала нам возможность, во-первых — выжить, во-вторых — всё, всё запомнить. Может быть, когда-нибудь напишу об этом… Вместе с трудным, с очень страшным, в моих детских впечатлениях из тех дней осталось и острое ощущение того, что у нас, блокадников, была особая потребность в улыбке — видимо, в этом заключалась и какая-то психотерапия, какая-то даже физическая защита…
Алиса #Фрейндлих
#БлокадаЛенинграда #Ленинград #Ленинградскийдневник #история #ВОВ #библиотекамкрнДепо