"С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, ПИСАТЕЛЬ!"

"С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, ПИСАТЕЛЬ!"

12 июля родился Исаак #Бабель.

"Музыка его стиля контрастирует с почти невыразимой жестокостью некоторых сцен" - так Хорхе Луис Борхес в молодости писал про «Конармию».


В Краткой литературной энциклопедии датой рождения Бабеля названо 1 июля по старому стилю, а по новому — 13 июля. Однако в Метрической книге Одесского раввината указана дата рождения по старому стилю — 30 июня. Тот же день рождения, 30 июня, Бабель указал в собственноручной автобиографии 1915 года, сохранившейся в документах Киевского коммерческого института. «Краткая летопись жизни и творчества Исаака Эммануиловича Бабеля», составленная Ушером Моисеевичем Спектором (см.: Бабель И. Пробуждение. Тбилиси, 1989. С.491), содержит ошибку перевода старого стиля в новый: здесь 30 июня ст. ст. соответствует 13 июля н. ст., а должно быть 12 июля. Надо полагать, что подобная ошибка и получила распространение в справочной литературе.

Исаак Эммануилович Ба́бель (первоначальная фамилия Бобель; 30 июня (12 июля) 1894, Одесса — 27 января 1940, Москва) — русский писатель и драматург.

В истории литературы он остался двумя сборниками рассказов. Но написано им куда больше. Одно не выдержало испытание временем, другое, судя по всему, погибло. Впрочем, сама его жизнь напоминает книгу. Увлекательную, местами фантастическую, со страшной и кровавой развязкой.

В детстве я очень любил фильм «Неуловимые мстители». Его часто показывали по телевизору, в кинотеатрах. Во время каждых каникул были сеансы, которые мы с пацанами не пропускали. Бывало, смотрели «Неуловимых…» по два-три раза в день. Мне нравилось, как ребята немногим старше меня лихо стреляют белых, скачут на конях, шутят и не боятся вражеских пуль.

Но лет в двенадцать я начал открывать для себя Гражданскую войну с другой стороны. Вернее, постепенно осознавать ее многогранность. Через книги. «Два мира» Владимира Зазубрина, «Разгром» и «Рождение Амгуньского полка» Александра Фадеева, «Донские рассказы» и следом «Тихий Дон» Михаила Шолохова, «Железный поток» Александра Серафимовича, «Гадюка» и за ней «Хождение по мукам» Алексея Толстого…

Однажды попалась сильно потрепанная книжка под название «Конармия» Исаака Бабеля. Может быть, это было издание 1930-х, сейчас не вспомню. Но шрифт, бумага, футуристическая обложка — явно тех времен. Гражданская из этакого вестерна стала для меня великой трагедией. Почти невыразимым ужасом. С тех пор «Неуловимых…» и подобные фильмы и книги читать и смотреть не могу. Есть ведь настоящие произведения.

Да, они очень жестоки, и книга Бабеля среди них, пожалуй, самая жестокая. Безжалостная к читателю. Жестокость войны, именно гражданской, между своими (пусть даже это польский поход Красной Армии, составивший основу «Конармии»), представала в ней во всем своем ужасе.

И еще язык… 1920-е породили новую русскую литературу, новый стиль повествования. У Бабеля он — не буду утверждать, что самый яркий — наверное, самый предельный, что ли.

В годы перестройки Бабель стал необычайно популярен. Скорее не у читателей, а у тех, кто писал о сталинских репрессиях. Статьи о нем появлялись во множестве газет и журналов. На некоторое время он сделался в сознании масс «самым репрессированным», обогнав и Мандельштама, и Пильняка, и Клюева…

Бабель родился в 1894 году в Одессе. До революции жил в Николаеве, Киеве, Петрограде. Стал печататься в 1913-м, его заметил Максим Горький, и с тех пор опекал и защищал. Участвовал в Гражданской, но, кажется, ни в кого не стрелял. Под говорящим псевдонимом Лютов был военным корреспондентом и политработником в знаменитой Первой конной Буденного. Увиденное там стало материалом для книги рассказов «Конармия».

После войны работал в родной Одессе, там собрал сюжеты для «Одесских рассказов», главным героем которых стал еврей-налетчик Беня Крик, прототип — легендарный Мишка Япончик. В 1924 году Бабель поселился в Москве. Публиковать свои произведения ему становилось всё труднее в сгущающейся атмосфере сталинизма. В 1939-м его арестовали, а почти через год расстреляли.

Наследие Бабеля невелико. Наверное, самое полное собрание сочинений вышло в 2006 году в издательстве «Время». Четыре не очень толстых тома. Но написано было намного больше — при аресте изъято двадцать четыре папки рукописей, записные книжки, блокноты. Почти всё это наверняка погибло в печах Лубянки.

Но в последние годы имя Бабеля всё чаще стало встречаться мне в книгах о советских службах госбезопасности — ОГПУ, НКВД. Писатель был близок с их руководителями, которые частенько собирались у Максима Горького или жены наркома внутренних дел Николая Ежова; завсегдатаем там был и Бабель. Когда закатилась зловещая звезда Ежова, началось уничтожение его окружения. В их число попал и автор «Конармии». Горький уже не мог заступиться — умер.

В те годы погибло много литераторов, которых ранее опекал Горький. Например, автор «Двух миров» и «Щепки» Владимир Зазубрин. Биографии — и человеческие, и творческие — у них с Бабелем очень похожи. Оба очень ярко и смело начинали. Хотя вряд ли это была осознанная смелость — писали о том, что увидели, в чем участвовали, пусть и не очень активно, в годы Гражданской. Переехав в Москву публиковались мало; оба пытались написать романы о коллективизации и чекистах; оба находились рядом с Горьким в 1930-е (а значит, вблизи власти), а потом были расстреляны.

Бабель часто выезжал за границу, подолгу находился в Европе, навещал мать, жившую в Брюсселе, первую жену, поселившуюся в Париже. В Москве жил, как говорится, на широкую ногу, и друзья называли его «художником жизни». В суждениях был свободен — сохранились донесения агентов НКВД о его беседах с Эйзенштейном, Михоэлсом. Те в основном молчали, а Бабель говорил, например, такое: «А возьмите Троцкого. Нельзя себе представить обаяние и силу влияния его на людей, которые с ним сталкиваются. Троцкий, бесспорно, будет продолжать борьбу, и его многие поддержат…»

Или писал своей будущей жене Антонине Пирожковой о коллективизации: «Повидал я в Гражданскую потасовку много унижений, топтаний и изничтожений человека как такового, но всё это было физическое унижение, топтание и изничтожение. Здесь же, под Киевом, добротного, мудрого и крепкого человека превращают в бездомную, шелудивую и паскудную собаку, которую все чураются, как чумную. Даже не собаку, а нечто не млекопитающееся».

До поры до времени Бабеля не трогали, говорят, его очень уважал Ежов. На предостережения друзей писатель не раз отмахивался: «Меня никогда не арестуют». Ошибся.

Он был, конечно, советским человеком, и многое, в первую очередь своими статьями 1930-х, сделал для формирования этого самого советского человека, укрепления государства. Но был свободен и самоуверен. А это мало кому прощалось.

Автор — Роман Сенчин, писатель, лауреат премии правительства РФ и «Большой книги»

МОГУЧЕЕ ВЕСЕЛЬЕ БАБЕЛЯ

Фазиль Искандер

Лет в тридцать, уже будучи членом Союза писателей, я впервые прочел Бабеля. Его только-только издали после реабилитации. Я, конечно, знал, что был такой писатель из Одессы, но ни строчки не читал.
Как сейчас помню, я присел с его книгой на крылечке нашего сухумского дома, открыл ее и был ослеплен ее стилистическим блеском. После этого еще несколько месяцев я не только сам читал и перечитывал его рассказы, но и старался одарить ими всех своих знакомых, при этом чаще всего в собственном исполнении. Некоторых это пугало, иные из моих приятелей, как только я брался за книгу, пытались улизнуть, но я их водворял на место, и потом они мне были благодарны или были вынуждены делать вид, что благодарны, потому что я старался изо всех сил.
Я чувствовал, что это прекрасная литература, но не понимал, почему и как проза становится поэзией высокого класса. Я тогда писал только стихи и советы некоторых моих литературных друзей попробовать себя в прозе воспринимал как тайное оскорбление. Разумеется, умом я понимал, что всякая хорошая литература поэтична. Во всяком случае — должна быть. Но поэтичность Бабеля была очевидна и в более прямом смысле этого слова. В каком? Сжатость — сразу быка за рога. Самодостаточность фразы, невиданное до него многообразие человеческого состояния на единицу литературной площади. Фразы Бабеля можно цитировать бесконечно, как строчки поэта. Сейчас я думаю, что пружина его вдохновенных ритмов затянута слишком туго, он сразу берет слишком высокий тон, что затрудняет эффект нарастания напряжения, но тогда я этого не замечал. Одним словом, меня покорило его полнокровное черноморское веселье в почти неизменном сочетании с библейской печалью.
«Конармия» потрясла меня первозданной подлинностью революционного пафоса в сочетании с невероятной точностью и парадоксальностью мышления каждого красноармейца. Но мышление это, как и в «Тихом Доне», передается только через жест, слово, действие. Кстати, эти вещи близки между собой и какой-то общей эпической напевностью стремительного повествования.
Читая «Конармию», понимаешь, что стихия революции никем не навязана. Она вызрела внутри народа как мечта о возмездии и обновлении всей российской жизни. Но та яростная решительность, с которой герои «Конармии» идут на смерть, но так же, не задумываясь, готовы рубить с плеча каждого, кто враг или в данное мгновенье кажется таковым, вдруг приоткрывает через авторскую иронию и горечь возможности грядущих трагических ошибок.
Способен ли прекрасный, размашистый Дон Кихот революции после ее победы преобразиться в мудрого созидателя, и не покажется ли ему, столь доверчивому и простодушному, в новых условиях, в борьбе с новыми трудностями, гораздо понятнее и ближе знакомый приказ: «Рубить!»?
И эта тревога, как далекая музыкальная тема, нет-нет да и всколыхнется в «Конармии».
Один умный критик как-то в разговоре со мной выразил сомнение по поводу одесских рассказов Бабеля: можно ли воспевать бандитов?
Вопрос, конечно, не простой. Тем не менее литературная победа этих рассказов очевидна. Все дело в условиях игры, которые перед нами ставит художник. В том световом луче, которым Бабель высветил дореволюционную жизнь Одессы, у нас нет выбора: или Беня Крик — или городовой, или богач Тартаковский — или Беня Крик. Тут, мне кажется, тот же принцип, что и в народных песнях, воспевающих разбойников: идеализация орудия возмездия за несправедливость жизни.
В этих рассказах столько юмора, столько тонких и точных наблюдений, что профессия главного героя отступает на второй план, нас подхватывает мощный поток освобождения человека от уродливых комплексов страха, затхлых привычек, убогой и лживой добропорядочности.
Я думаю, что Бабель понимал искусство как праздник жизни, а мудрая печаль, время от времени приоткрывающаяся на этом празднике, не только не портит его, но и придает ему духовную подлинность. Печаль есть неизменный спутник познания жизни. Честно познавший печаль достоин честной радости. И эту радость людям приносит творческий дар нашего замечательного писателя Исаака Эммануиловича Бабеля.
И слава богу, что поклонники этого прекрасного дара могут теперь познакомиться с живыми свидетельствами современников, близко знавших писателя при жизни.

Источники:

Википедия

Предельный Бабель

10 советов Бабеля на все случаи жизни