«Сегодня на прощании в Доме кино Панкратов-Чёрный сказал о Меньшове: «Он так любил народ! И страдал за него!...

Страдал!» И могло показаться — дежурная фраза, пафос по случаю. Но… 

Панкратов-Чёрный вспомнил, как однажды Меньшов целый день таскал его по Астрахани, городу своего детства, с гордостью и страстью показывал родные места, рассказывал о кремле, старинных закоулках, в бар зашли, где к пиву особенную рыбку подают.
 

А спустя пару лет (дело было на шукшинском фестивале в Сростках) уже Панкратов-Чёрный предложил показать Меньшову свою малую родину. «Далеко?» — «Да нет, не очень, километров 500» — «А что, поехали!». 

Сели они в машину и рванули в деревню Конёво Алтайского края. Дальше — прямая речь:

«И вот пока мой сводный брат Коля и его супруга Зоя накрывали на стол, я повёл Володю показать родную деревню, а это одна, собственно, улочка домов тридцать-сорок. Крыши, крытые дёрном, земляными пластами, трава на крышах растёт… Идём, значит, я веду экскурсию: 

— Вот видишь развалившийся сруб? Это клуб, в нём даже маленькая библиотечка была. 
— А чего ж не восстановят?
— Так ведь кино не показывают, да и ходить уже некому, остались одни старики, молодёжь разбежалась, работы нет, жить здесь не на что… А вот видишь яма и несколько брёвен от фундамента? Это моя школа, я тут до пятого класса учился. 
— Что-то больно маленькая какая-то… 
— Ну, а что, в избе — комната для двух учительниц, комната для первого и второго класса, комната для третьего и четвертого… А здесь был магазин, из райцентра раз в месяц сахар и конфетки привозили… Ну, вот больше показывать нечего, вся моя деревня…

Вернулись к брату в его пятистеночек, стол накрыт — грузди наши алтайские, огурчики, помидорчики, самогонка, хлебный квас — всё домашнее. Брат весёлый, радуется, что меня увидел, да ещё и познакомился с таким великим артистом и режиссёром Владимиром Меньшовым. Выпиваем, закусываем, хозяева улыбаются…

А Володя такой серьёзный-серьёзный сидит, мрачный, смотрит Коле за спину, а там на стене коврик — олень воду пьёт и лебеди плавают — а к коврику приколоты ордена и медали. Володя спрашивает:

— Отцовские медали, Коля?
— Да нет, почему… Мои. Вот орден за посевную в таком-то году, а это медаль за уборочную в таком-то… Ценили нас, ценили — работали-то мы с утра до ночи…

И вдруг Володя заплакал. 

Мы опешили — что такое?

А он плачет и говорит, всхлипывая: «Ордена, медали… и ты так живёшь?»

— А что, — Коля засуетился, — Хорошо живу, огород, всё своё, видишь, какой стол… Ну, а денег не платят, так их и тратить не на что… Перебьёмся!

А Володя плакал и плакал, вы не представляете… Как Шукшин в «Калине красной» на холмике — «да ведь это же мать моя»… Вот так и Володя рыдал, рыдал, обнял Кольку по-братски, говорит: „Да как же так! Сволочи! На мерседесах ездят, а всё равно Россией недовольны!”. 

Это было так пронзительно… Мы его еле успокоили… А потом, когда ехали обратно, он вдруг говорит — строго так, горько: „Сашка! Снимать кино надо — о любви! Потому что русскому народу любовь не-об-хо-ди-ма! Иначе озлобится!"

Олег Пухнавцев, 8 июля